Есть музыканты, увидев пару фрагментов публичных заявлений которых, пропадает малейшее желание с ними говорить. В случае с Романом Луговых, который больше известен под сценическим псевдонимом Ромарио, всё с точностью до наоборот. Мы не были знакомы, никогда не списывались, но общий язык нашли сразу. Потому что есть понятный культурный код. И множество вещей, которые не надо объяснять, ибо они подразумеваются. По определению.
Яркий мелодист и отъявленный романтик Роман готов делиться эмоциями и впечатлениями. Поэтому разговор далеко вышел за рамки некого концертного превью.
— Роман, сначала хотел бы прояснить историю, которая уже пару недель не даёт мне покоя. На «Квартирнике» у Маргулиса ты сказал, поправь меня, если я ошибаюсь, что к моменту твоего переезда в Москву, в 2009 году, у тебя уже было 248 песен. По мне, какое-то совершенно фантасмагорическое количество.
— Меня эа цифра совершенно не пугает. Более того, мне кажется, было даже где-то песен 400!
— Ого!
— Да. Но тут ведь стоит понимать, что количество песен к качеству никакого отношения не имеет. И более того, написав за прошедшие почти двадцать лет ещё много песен, их общее количество не увеличилось. Такой парадокс, который нужно почувствовать. Могу пояснить.
— Конечно.
— Это означает, что критерии поменялись. То, что я считал песнями в свои 19 лет, и то, что считаю песнями сегодня – совершенно разные вещи. И уже тем более странно для меня, что цифра, появившаяся в интервью, стала предметом повышенного интереса. Хотя по мне, лучше одна хорошая песня, чем четыреста плохих. И, конечно, тут дело точно не в количестве.
— Согласен полностью. И объясню, почему зацепился за этот момент. Когда ты слышишь о такой продуктивности в творческом процессе, то начинаешь преставлять себе некую «пишущую машинку», готовую выдавать практически по песне в день.
— И, кстати, это ровно противоположно мне. Потому что, иногда к сожалению, но в целом, к счастью, я не графоман. Я не получаю удовольствия от процесса написания. По этой причине я не смог завершить целый ряд больших проектов, когда требовалось выдавать объёмы. Я, как раз, хорош в малых формах. Так что скорее я – антипечатная машинка (общий смех – А.). Как говорил Михал Михалыч Жванецкий: «Писать, как и писать, нужно, когда уже не можешь». Я с годами, в процессе взросления (а у меня уже четверо детей), не могу сидеть ночами и песни сочинять. И если я втягиваюсь в процесс, значит, какая-то неведомая сила не даёт мне покоя. Вот, в этот момент, нужно всё откладывать и садиться за письменный стол. Происходит такое далеко не каждый день. Но, если дошло до процесса сочинения, значит, что уже всё будет хорошо!
— Тут, вот, что любопытно. Все музыканты, с которыми мы на подобные темы говорили, к сочинению песен подходят по-разному. Кто-то утверждает, что он просто проводник – я слышу песни и их записываю. Кто-то говорит, что ждёт момента, когда появляются первые две строчки и пара аккордов. А некоторые настаивают на последовательности действий – они садятся перед компом (за инструмент) и начинают работать – сочинять. Как у тебя?
— Все перечисленные методы – действенны. Если занимаешься сочинением песен, то в твоей жизни, на мой взгяд, бывает и такое, и такое, и такое. У меня, если, к примеру, я работаю под заказ – пишу песню для какого-то артиста, для телепрограммы, или для конкретного события, то здесь вступает в дело ремесло. Ты обязан выполнить задачу. Тем более, что ты взял предоплату за свою работу, и не хочешь её возвращать (улыбается – А.). И задача — получить вторую половину, чтобы заказчики не просто остались довольны, но ещё и захотели к тебе вернуться. Кстати, в этом тоже есть творчество. Как говорил Александр Сергеевич Пушкин: «Вдохновение – это умение привести себя в рабочее состояние».
В общем, как только ты садишься и начинаешь писать, ты сам себя начинаешь заводить. И получается, что, начав писать для кого-то, я часто начинаю делать что-то и для себя. Ибо жалко выходить из начавшегося процесса. В результате часто получается набросать какой-то эскиз новой песни. В такие моменты, признаюсь, на пару дней ты слегка отключаешься от происходящего вокруг. Ходишь, крутишь в голове строчки, рифмы… Главное, чтобы никого не было рядом. Если ты в этот момент социален, то слегка смахиваешь на дурачка (общий смех — А.).
— Поскольку много написал для других артистов, то интересно, как ты расстаёшься с песнями? Отдавая то, что дорого сердцу? Например, есть у меня друг, пишущий отличный песни, но никому их не отдающий и не продающий, ибо уверен, что только он может их исполнить так, как задумано.
— Рад, когда кто-то поёт эти песни. Я-то, как раз, бьюсь за материал. Для меня важно, чтобы песня получилась. И если она живёт в чъём-то исполнении, то это настоящее авторское счастье! Тем более, сегодня желающих всё меньше. Дело в том, что мои песни, хоть и вневременные, но и не модные. А с учётом того, что исполняли их большей частью артисты более старшего поколения, то, вполне естественно таких предложений не становится больше. В силу всем понятных причин. При этом, отдаю себе отчёт, что материал вполне может быть уложен в фактуру песен некоторых актуальных авторов. Но мало, чтобы это видел я, надо, чтобы и они это смогли увидеть. В общем, я, как раз, за то, чтобы как можно больше людей пели мои песни. Так что твоего друга искренне не понимаю.
Допустим, с тем же Сюткиным, выпуская «Москву-Неву» мы сделали три варианта — мой сольный, его сольный, и дуэт. Для того, чтобы у радиостанций было меньше поводов для отказов. Потому что хотели донести до слушателя песню.
— Раз уж об этом зашла речь, то на первом столичном этапе у тебя было достаточно много фитов с известными музыкантами. Это помогло закрепиться, продвинуться в Москве?
— Скорее это стало первичным этапом накопления человеческого капитала. Поддержка старших товарищей, не буду скрывать, очень помогла. Меня очень тепло приняли. Те, кого ещё совсем недавно слушал на своём плеере, и мечтал познакомиться, приняли меня и готовы были спеть мои песни. Разумеется, я не мог не воспользоваться таким шансом. Потому что такой поддержки тех же радиостанций не было. И совместные записи с известными людьми делали и меня чуточку узнаваемей.
Замечу, что в дальнейшем мне это стало даже вредить. И я вообще перестал делать какие-то коллаборации. Что забавно, произошло это ровно в тот момент, когда такие коллаборации стали супер модными, актуальными. Я же в этот момент шёл против течения, перезаписывая совместные вещи, оставляя только сольные варианты.
Так что «палка» здесь о двух концах.
— И, тем не менее, спустя какое-то время, вы создали «Необардов» — компанию, состоящую из четырёх совершенно разных (по всему) музыкантов.
— Да, уж… Не прошло и нескольких лет, после моего несколько нарочитого «вымарывания» присутствия кого бы то ни было в моих песнях, как случились «Необарды». Тут важно понимать, как это было. Сначала случился ковидный карантин (локдаун — А.). Отменялись концерты, гастроли. А мы с группой «Ромарио» к карантину подошли с проектами, рассчитанными на большие залы. Мы готовили программы с оркестром, с разными известными музыкантами, чъи имена уже сегодня не стоит и называть… Словом мы, уже заходя в тысячники, готовились ещё к большему масштабированию проектов.
Так, вот, «Необарды» стали как бы подтверждением первой волны летнего ковидного послабления. Когда начали потихоньу выпускать на улицы, но не позволяли собирать на концерты более пятидесяти человек. Ну, мы и придумали играть вчетвером этакие «квартирники», собирая за несколько дней триста слушателей. То есть играли практически каждый день. Формат оказался настолько удачным, что мы, уже, когда всё закончилось (ковид — А.), продолжали и успешно выступали ещё в течение пяти лет. Объездили с концертами практически всю страну. Безусловно присутствовал эффект вертикального взлёта. Но, опять ряд обстоятельств непреодолимой силы – и мировых, и внутренних привели к тому, что я решил проект закрыть. Только один пример. Когда мы поехали в тур, пошли телеэфиры, нас стали звать всюду, пришло предложение подписать пятилетний эксклюзивный контракт с «Крокус Сити Холлом». Мы должны были играть только на этой площадке в Москве. Сначала в более маленьком «Вегас Сити Холле», а дальше, выходя на большой «Крокус». Завершать этот проект планировалось большим концертом с оркестром в 2025 году. От нас требовалось только готовить программу. Успели сыграть мы только один концерт, после этого произошла трагедия, о которой все знают.
В общем, сначала очень сказывались ковидные ограничения, потом случился 22-й год, затем эмиграция одного из участников «Необардов». Так что эпоха «Необардов» совпала с эпохой постоянной турбулентности.
— Как говорил первый мэр Тольятти, жизнь сложнее всякой схемы.
— Абсолютно точно!
— Уверен, что хотя бы однажды, любой музыкант задавал себе вопрос, а в какой стилистике я работаю? Как сам для себя формулируешь направление, в котором ты действуешь в музыке?
— Это один из самых сложных вопросов. Определить происходящее каким-то одним термином, означает сильно упростить то, чем мы занимаемся. Мы раздвигаем границы жанров, смешиваем их. Стараясь развивать какие-то истории внутри традиционной музыки именно в своём ключе. Нельзя же сказать, что мы играем рок-музыку. Никакой рок-фестиваль нас на порог не пустит! Не примет нас и поп-музыка, и уж тем более, барды. В Америке существует стилистика, которая, мне кажется, нам подходит – нью-кантри. Где основа – кантри, играющееся с учётом современных музыкальных тенденций. То есть это кантри – без скрипки и банджо, а с барабанами и акустикой, про любовь, про истории страны, причём, в нашем случае — сюжеты не сельские, а городские. В этом случае «Необарды» — точно попали в цель, ибо в самом названии была сформулирована стилистика. С группой «Ромарио» так не получается.
— Думаю, что ты не будешь спорить с тем фактом, что, благодаря твоему тембру группу «Ромарио» невозможно ни с кем спутать. Я не знаю, что это: когда-то случилась ангина, специально занимался, придумывал какие-то упражения, так или иначе – тёплый, обволакивающий тембр изначально заставляет воспринимать тебя как романтика.
— Я на самом деле – не певец, не вокалист, не обученный каким-то техникам голосовым. Хотя согласен, благодаря тембру, какая-то достоверность присутствует. По сути, я рассказываю какие-то истории, стараясь сделать это в рамках мелодизма, который мне близок. Без каких-то вокальных изысков. А у нас в стране очень любят вокалистов. Если человек поёт громко и мощно, пропевая высокие ноты – это всегда будет вызывать восторг, какую бы ахинею он не нёс.
— А я, Роман, тут готов поспорить. В российском рок-н-ролле, если мы возьмём все наиболее известные имена, практически не было и нет вокалистов. Все они – представлены в двух жанрах – в харде и метале. А вот, тембр узнаваемый – да, это фишка. Именно он (не берём смысловую часть материала, играющую ключевую роль в российском рок-н-ролле) делает группы и самобытными и узнаваемыми.
— Но при этом в русском роке, в вокальной подаче ценится претенциозность. Это очень влияет на слушателя. Я же стараюсь достучаться до людей, убирая все жесты, все слова, которые как-то могут негативно воздействовать на человека, бить по его болевым точкам. У меня нет в песнях – крови, смерти, депрессии, какого-то проивопоставления себя миру. Я стараюсь все сделать на музыкальном интеллекте, на мелодизме и поэзии. Это долгий и сложный путь, потому что он требует ещё интеллекта и заинтересованности у слушателя.
— Группа «Ромарио» — это постоянно действующая единица? Или вы объединяетесь только под задачу? Ты прекрасно знаешь, как существуют многие группы. Лидер живёт где-то, пишет песни, высылает музыкантам, те предлагают свои варианты, потом всё это сводится, делается аранжировка. Дальше студия, запись альбома, тур. И повторение алгоритма.
— У нас группа претерпела изменения в прошлом году. Хотя до этого мы гордились, что много лет играем вместе. Но в 20-м году группа «Ромарио» была поставлена «на стоп». И, когда мы, после закрытия проекта «Необарды» вернулись к активным действиям, то наш бас-гитарист решил, что дальше мы двинемся без него. И тогда, нарушив чистоту эксперимента, мы «разошлись на всю катушку»: у нас появился новый басист, клавишник, с этого года появилась, играющая на домбре Ирина Савина. Мы стали постоянно приглашать струнный квартет. В общем, сейчас группа «Ромарио» — это такой небольшой кантри-фестиваль в рамках одного концерта.
Для меня сейчас очень творческий период «пересборки» всего. Поэтому мы репетируем и общаемся больше обычного. Находясь в стадии обмена идеями, каких-то референсов на будущее. Словом попытка сформулировать, наконец-то, себя, надеюсь, приведёт к чуть большему успеху. Потому что нужно объяснить, в первую очередь, самим себе – кто мы, что мы такое странное играем.
— Поскольку говорим в преддверии твоего концерта в Тольятти, не могу не спросить, что планируешь играть? Не про сет-лист, а про саму направленность программы. Или это формируется в последний момент, по наититю, в зависимости от того, как это будет происходить?
— Конечно же, есть какой-то боевой репертуар, без которого невозможно сыграть ни один концерт. Но в рамках творческого вечера всегда исполняются вещи, которые никогда не играются группой «Ромарио» — они более камерные, более уместные в режиме диалога. И потом, я пишу много стихов, а на концерте с группой я читаю всего пару из них. Здесь же совсем другая история. Так что стараюсь так выстроить программу, чтобы эпиграфом к песне был какой-то стих. Плюс, истории, которыми хочется поделиться. Например, мне довелось одним из последних видеть Евгения Евтушенко в России и провести с ним три дня. Уверен, об этом стоит рассказывать! Это же живые свидетельства целой эпохи!
— В общем, ждём! Надеемся, обмен позитивными эмоциями произойдёт.
— Спасибо! Всем отличного настроения, и до встречи на концерте в Тольятти!
Напомним, что концерт Ромарио в Тольятти пройдёт в КЦ «Автоград» 3 апреля. Начало в 19-00.
Алексей «Алекс» Орлин
Фото предоставлено Ромарио
Благодарим за организацию интервью коллег с радио «Август».